Метки

, , , ,

09«Как часто мы забываем, что нам, женщинам, дана самая прекрасная, самая высокая, святая роль — быть матерью. Господь Бог воззвал нас к жизни, дав эту прекрасную, ни с чем не сравнимую миссию материнства. Он надеется, что мы достойно её будем нести. Но… Что же мы делаем? Женщины, милые, задумайтесь! Почему же своё чрево, прекрасную, мудрейшую детородную лабораторию, мы превращаем в камеру пыток и смерти своих же детей?! Кровь этих невинно убитых деток взывает к отмщению…

Самый прекрасный плод любви — это дети. И если мы убиваем их, мы убиваем все. Нет плода — нет любви, нет счастья

Ребёнок имеет не только рот, которым кушает, но и сердце, которым любит. А так как будет любить вас ребёнок, никто не сможет любить…»

Избежавшая смерти: она родилась в результате… аборта — Не начинайте жизнь с аборта! — Рапорт акушерки из ОсвенцимаЛюбить, не видя — Этаж старости

Избежавшая смерти: она родилась в результате… аборта

gianna_jessenЭта история началась 6 апреля 1977 г., когда семнадцатилетняя Тина переступила порог клиники абортов. С нее взяли подписку, сделали инъекцию солевого раствора и положили в палату. За день здесь собралось десятка три девушек и подростков, пришедших сюда с одной и той же целью — избавиться от своих детей.

В полночь у Тины отошли околоплодные воды. Она разбудила медсестру, но та сонно пробормотала: «Ладно, иди, ложись…» Тина легла. Мышцы ее все сильнее сокращались. Хотелось вытолкнуть из себя что-то мешавшее ей – «ткань», как говорят профессионалы, «фетальную ткань». Внезапно Тину пронзила такая резкая боль, что она закричала. Рядом не было никого. Тина захотела посмотреть, что это за «ткань», и увидела — …маленькую, твердую, влажную головку. В комнате, где до этого из женщин извлекали искалеченных, безжизненных детей, раздался слабый младенческий крик.

Крошечная Джоанна победно заявила о своем приходе в этот мир…

Диана де Пол удочерила Джоанну, когда ей было четыре года. 25 декабря 1989 г. — памятный день! — Диана заканчивала приготовления к рождественскому ужину.

— Тебе помочь? — спросила Джоанна и, оступившись, неловко толкнула Диану. — Мама, а почему у меня церебральный паралич?

Уже не в первый раз Джоанна задавала этот вопрос, и у Дианы всегда был наготове ответ — результат родовой травмы. «Роды были преждевременные». На этот раз она поняла, что такой ответ больше не удовлетворяет Джоанну. Диана не раз думала о том моменте, когда ей придется сказать всю правду. Теперь она решила, что Джоанна готова. Мысль о том, что впервые за долгие годы ей не нужно будет лгать, поселила мир в ее душе.

— Твоей настоящей маме было только семнадцать лет. У нее, наверное, не было возможности растить ребенка, не было денег. Возможно, на этом настоял её друг или родители. И она решилась…

Сделать аборт? — закончила Джоанна.

— Да, а как ты догадалась?

— Я просто знала, и все.

Больше Джоанна ничего не сказала, лишь глубоко задумалась. До этого Рождества девочка часто плакала, не понимая, почему родная мать отдала её на воспитание чужим людям. Но, узнав, что её мать, решив убить её, сделала аборт, Джоанна и слезинки не проронила. Однако вопросы остались: «Почему она меня не хотела? Если бы она узнала, что я жива, она пожалела бы о содеянном? Думает ли она обо мне? Как её зовут? Как она выглядит?» Диана могла рассказать приемной дочери лишь то, что прочитала в её медицинской карте. Там значилось, что девочка родилась за 10 недель до положенного срока в результате абортивной инъекции. Заключение врачей стационара, где Джоанна находилась до 17-месячного возраста, гласило, что девочка вряд ли когда-нибудь сможет сидеть, а уж тем более ходить.

Из стационара её забрала пожилая женщина — Пенни де Пол, мать Дианы. Диана сразу же полюбила малышку. Возможно, её любовь и была самым необходимым лекарством. Как-то, увидев Диану, выходившую из машины, Джоанна без посторонней помощи бросилась к ней, чтобы обнять. Это была огромная радость для всех, ведь им многое пришлось пережить. Джоанна перенесла несколько операций, прежде чем смогла встать на ноги. Было непросто и в школе, дети не хотели с ней дружить, а когда Диана приводила кого-то из них домой, Джоанна обижалась. Однажды она в отчаянии разрыдалась на плече у Дианы: «Когда же Бог исцелит меня, мама?» Диана ответила: «Джоанна, у Господа наверняка есть особый замысел о тебе».

Вскоре после памятного разговора в Рождество знакомая Дианы пригласила Джоанну выступить в церкви на вечере, посвященном Дню матери.

— Я согласна, если только мне разрешат спеть, — ответила Джоанна. Последнее время она увлеченно занималась пением.

В тот вечер Джоанна вышла на середину зала и, взяв микрофон, спела свою любимую песню. А потом начала говорить:

Меня удочерили. Моей родной матери было 17 лет, когда я родилась. На седьмом месяце беременности она решила сделать аборт. Я за всё прощаю её. Она была молода и не понимала, что делала. В результате аборта у меня произошел церебральный паралич, но Господь постоянно заботится обо мне. Мне не всегда легко, но Он всегда со мной. И со всеми вами — тоже.

Потом Джоанна исполнила песню «Друзья», посвященную всем нерожденным детям. «Все они — мои друзья, — сказала она. — Когда-нибудь я увижу их всех на небесах». В зале стояла небывалая тишина. Многие женщины плакали. Потом люди окружили Джоанну, обнимали её или пожимали ей руку, говорили: «Как хорошо, что ты выжила!» Так впервые Джоанна поведала свою удивительную историю…

Осенью 1991 г. на другом конце континента молодая женщина сидела у телевизора и рассеянно переключала программы. Вдруг её внимание привлекла передача, героиней которой была четырнадцатилетняя девочка. «Моя дочь! Но этого же не может быть!» — потрясенно воскликнула Тина. Ведущая задала Джоанне вопрос, и та засмеялась. «У нее мое лицо, мои глаза. И возраст тот же, и она говорит, что появилась на свет в результате аборта!»

Тина не могла опомниться. Ее душу переполняли самые противоречивые чувства и воспоминания. Крошечный ребенок, кричащий у нее на руках… Чувство вины… Гнев на всех, кто знал, но не сказал ей, что аборт — страшное зло… «Джоанна, — думала Тина, — я хотела бы сказать тебе, как я сожалею. Если я найду тебя, захочешь ли ты разговаривать со мной? Захочешь ли прочитать письмо, если я тебе напишу? Или я принесу тебе еще большее горе?»

Боль Тины стала почти нестерпимой. Она не сводила глаз с лица дочери. Аудитория задавала Джоанне вопросы, и одна женщина спросила: «Хотела бы ты встретиться со своей настоящей мамой?»

У Тины перехватило дыхание.

У меня есть семья, — ответила Джоанна. — Моя мама здесь, вот она, рядом со мной. У меня совсем нет зла по отношению к моей биологической матери. Я прощаю её за все, что она сделала.

Тине не нужно было других слов. Отчаяние оглушило её. «Она сказала нет. Она не хочет меня видеть. Лучше мне не вмешиваться в её жизнь…»

Джоанна и Диана много ездили по стране, выступали перед разной аудиторией и на разных встречах. Рьяные сторонники абортов в присутствии Джоанны оказывались безоружными.

В марте 1992 г. Диана разыскала Тину, которая сказала корреспонденту, что узнала Джоанну во время телепередачи и поняла: девочка не хочет её видеть. Но она очень любит Джоанну и молится о ней, хотя пока и не может войти в её жизнь. Когда Джоанне передали этот разговор, она призналась: «Я просто не могу оказаться с ней лицом к лицу. Это было бы слишком».

Наверное, встреча Джоанны с её родной матерью все-таки когда-нибудь состоится — она необходима им обеим. Но ещё нужнее эта встреча другим: как предостережение, как нравственный урок. Только пусть Джоанна, чья жизнь чуть было не оборвалась в клинике абортов, никогда больше не узнает боли от человеческого предательства.

2 (3)

Не начинайте жизнь с аборта!

42Как жаль, что очень многое в своей жизни я поняла слишком поздно. Ничего уже нельзя вернуть. Ни убитых мною в утробе детей, ни здоровья, ни семейного счастья! А так радужны были мечты на заре юности. Казалось, живи и радуйся: молода, привлекательна, не глупа, люблю и любима. Жених — молодой красивый парень из состоятельной семьи. Встречались два года. О половой жизни и речи быть не могло. В то время (в конце 70-х годов) такой сексуальной распущенности, как сейчас, не было. Если узнавали о ком-то нечто подобное — презрению не было конца (говорю о своём окружении). Все чаще мы с парнем поговаривали о свадьбе, и когда все было решено, произошла эта самая близость… Удовольствия, естественно, никакого не помню, но боль, горе, болезни и сломанная судьба всегда со мною. Почти сразу забеременела. Рожать не хотела, поскольку мы ещё не расписались, боялась молвы, дескать, скажут — женился из-за того, что беременна. К тому же поступила в институт на вечернее отделение. Хотелось хоть немного закрепиться в учёбе.

Но самое главное и самое страшное: я не знала, что аборт — это убийство. Я понимала, что это плохо, но что влечёт за собой эта жуткая «операция», не подозревала. Никто мне тогда не объяснил, что ребёночек уже с первых дней живой, что он всё слышит, понимает, чувствует боль. И, чтобы избавиться от лишних проблем, я пошла на это страшное убийство. Потом начались безконечные воспалительные заболевания. Доходило до того, что подолгу лежала в гинекологии. С парнем этим мы скоро поженились.

Оба неопытные, и я вновь забеременела. Родился недоношенный сын, с массой заболеваний. Из одной больницы мы переходили в другую. Болел ребёнок, болела сама. Муж, который до этого даже не пробовал спиртного, стал выпивать. Дальше — больше. Дошло до длительных запоев, из которых нередко его выводили врачи. Любовь угасала с космической быстротой. В итоге я подала на развод и уехала от него. К счастью, скоро получила квартиру, которую ждала более 10 лет. Тяжело было и морально, и материально одной с ребёнком обустраиваться на новом месте. Помощи не было ниоткуда. Познакомилась с молодым неженатым человеком.

Встречались долго, отношения, казалось, были самые серьёзные. Нечаянно, как это часто бывает, я забеременела. Он и слушать о ребёнке не хотел. Выяснилось, что мой приятель и жениться совсем не собирается, не создан, дескать, для семьи. От обиды и злобы на него и на себя я пошла на аборт, хотя уже была зрелой женщиной и понимала, пусть не так, как сейчас, что иду на тяжкий смертный грех. Очень переживала. Но, как оказалось, те переживания с последующими послеабортными были ничто. Аборт этот делали дважды (так не хотелось покидать своё место в утробе матери моему сыночку). Всё было ужасно болезненно, думала, что уже не встану с больничной койки. Но, как видите, выкарабкалась, живу и сейчас пишу эти строки, умоляя всех девушек и женщин никогда, ни при каких обстоятельствах не делать абортов. Как часто я вижу во сне своего сыночка, которому я, его мама, не дала появиться на свет. Вначале он мне снился в виде необычной рыбки, которую выбросили из аквариума и она задыхается. Я пытаюсь её взять на руки и вдруг оказывается, что это совсем не рыбка, а ребёнок. Он плачет и говорит: «Мама, зачем ты разбила мой домик, мне негде сейчас жить». Я во сне пытаюсь помочь ему, но… Просыпаюсь в муках от безысходности, от осознания непоправимого горя. Сейчас почти каждую ночь мне снятся дети, маленькие, безпомощные. Они просят одежды, еды, защиты. Я понимаю, какие это дети, поэтому и взялась за перо.

МатеринствКак часто мы забываем, что нам, женщинам, дана самая прекрасная, самая высокая, святая роль — быть матерью. Господь Бог воззвал нас к жизни, дав эту прекрасную, ни с чем не сравнимую миссию материнства. Он надеется, что мы достойно её будем нести. Но… Что же мы делаем? Женщины, милые, задумайтесь! Почему же своё чрево, прекрасную, мудрейшую детородную лабораторию, мы превращаем в камеру пыток и смерти своих же детей?! Кровь этих невинно убитых деток взывает к отмщению. Бог терпелив, но рано или поздно наказание грешникам приходит. Как-то в руки мне попала листовка, направленная против абортов, которая, как мне показалось, была написана про меня и для меня. Вот выдержка из неё:

«…Аборт обязательно скажется на здоровье последующих детей. Но самое главное — убийство нерождённого ребёнка является смертным грехом, за который родители будут нести ответ перед Богом. Поэтому не удивляйтесь, если после прерывания беременности распалась семья, началась тяжёлая болезнь или произошло другое несчастье. Это всё — следствие детоубийства».

От себя хочу добавить, что на крови своего ребёнка счастья не построишь. Моя жизнь -свидетельство тому. Я все же вышла замуж за отца моего убитого во чреве ребёнка. Увидев меня, можно сказать, при смерти после этого злосчастного аборта, он, стоя на коленях, просил за всё прощения и предложил пожениться. Но, увы, счастья нет. Семейная жизнь превратилась в муку. Чистых, прекрасных чувств друг к другу у нас нет. Словно холодная, чёрная стена между нами. Друзья и знакомые ничего не могут понять, пытаются это как-то объяснить. Но я-то знаю и понимаю всё… С особой остротой сейчас я осознаю причину многочисленных разводов в наших семьях. Настоящая семья, где муж и жена две половинки, держится на чистоте и только на ней. А это — искренняя любовь, верность, незапятнанность помыслов, умение и желание жертвовать ради любви.

04 (1)Самый прекрасный плод любви — это дети. И если мы убиваем их, мы убиваем все. Нет плода — нет любви, нет счастья. Поэтому, прежде чем сделать страшный роковой шаг в абортарий, задумайтесь: вы не просто убиваете ребёнка, вы навсегда убиваете своё семейное счастье, вы губите свою безсмертную душу. И, возможно, от этого шага будет зависеть то, где будет ваша душа после смерти — в вечной радости на небе или в вечных муках в аду. Не убивайте детей! Это единственное счастье, единственная радость на этой грешной земле! Ребёнок имеет не только рот, которым кушает, но и сердце, которым любит. А так как будет любить вас ребёнок, никто не сможет любить.

Как же мне сейчас не хватает этой любви и непосредственного, детского: «Мамотька, моя любимая, далагая, самая класивая!» Увидела, как двухлетний мальчик обнимает свою маму и подумала: пусть бы у меня было даже 10 детей, чем такая тяжёлая тоска и непреходящее чувство вины на душе.

родители 2

Рапорт акушерки из Освенцима

25Из тридцати пяти лет работы акушеркой, два года я провела как узница женского концентрационного лагеря Освенцим-Бжезинка, продолжая выполнять свой профессиональный долг. Среди огромного количества женщин, доставлявшихся туда, было много беременных. Функции акушерки я выполняла там поочередно в трех бараках, которые были построены из досок, со множеством щелей, прогрызенных крысами.

Внутри барака с обеих сторон возвышались трехэтажные койки. На каждой из них должны были поместиться три или четыре женщины — на грязных соломенных матрасах. Было жестко, потому что солома давно стерлась в пыль, и больные женщины лежали почти на голых досках, к тому же не гладких, а с сучками, натиравшими тело и кости.

Посередине, вдоль барака, тянулась печь, построенная из кирпича, с топками по краям. Она была единственным местом для принятия родов, так как другого сооружения для этой цели не было. Топили печь лишь несколько раз в году. Поэтому донимал холод, мучительный, пронизывающий, особенно зимой, когда с крыши свисали длинные сосульки.

О необходимой для роженицы и ребенка воде я должна была заботиться сама, но для того чтобы принести одно ведро воды, надо было потратить не меньше двадцати минут.

В этих условиях судьба рожениц была плачевной, а роль акушерки — необычайно трудной: никаких асептических средств, никаких перевязочных материалов. Сначала я была предоставлена сама себе; в случаях осложнений, требующих вмешательства врача-специалиста, например, при отделении плаценты вручную, я должна была действовать сама. Немецкие лагерные врачи — Роде, Кениг и Менгеле — не могли запятнать своего призвания врача, оказывая помощь представителям другой национальности, поэтому взывать к их помощи я не имела права. Позже я несколько раз пользовалась помощью польской женщины-врача, Ирены Конечной, работавшей в соседнем отделении. А когда я сама заболела сыпным тифом, большую помощь мне оказала врач Ирена Бялувна, заботливо ухаживавшая за мной и за моими больными.

О работе врачей в Освенциме не буду упоминать, так, как то, что я наблюдала, превышает мои возможности выразить словами величие призвания врача и героически выполненного долга. Подвиг врачей и их самоотверженность запечатлелись в сердцах тех, кто никогда уже об этом не сможет рассказать, потому что они приняли мученическую смерть в неволе. Врач в Освенциме боролся за жизнь приговоренных к смерти, отдавая свою собственную жизнь. Он имел в своем распоряжении лишь несколько пачек аспирина и огромное сердце. Там врач работал не ради славы, чести или удовлетворения профессиональных амбиций. Для него существовал только долг врача — спасать жизнь в любой ситуации.

Количество принятых мной родов превышало 3000. Несмотря на невыносимую грязь, червей, крыс, инфекционные болезни, отсутствие воды и другие ужасы, которые невозможно передать, там происходило что-то необыкновенное.

Однажды эсэсовский врач приказал мне составить отчет о заражениях в процессе родов и смертельных исходах среди матерей и новорожденных детей. Я ответила, что не имела ни одного смертельного исхода ни среди матерей, ни среди детей. Врач посмотрел на меня с недоверием. Сказал, что даже усовершенствованные клиники немецких университетов не могут похвастаться таким успехом. В его глазах я прочитала гнев и зависть. Возможно, до предела истощенные организмы были слишком безполезной пищей для бактерий.

Женщина, готовящаяся к родам, вынуждена была долгое время отказывать себе в пайке хлеба, за который могла достать себе простыню. Эту простыню она разрывала на лоскуты, которые могли служить пеленками для малыша.

Стирка пеленок вызывала много трудностей, особенно из-за строгого запрета покидать барак, а также невозможности свободно делать что-либо внутри него. Выстиранные пеленки роженицы сушили на собственном теле.

До мая 1943 года все дети, родившиеся в освенцимском лагере, зверским способом умерщвлялись: их топили в бочонке. Это делали медсестры Клара и Пфани. Первая была акушеркой по профессии и попала в лагерь за детоубийство. Поэтому она была лишена права работать по специальности. Ей было поручено делать то, для чего она была более пригодна. Также ей была доверена руководящая должность старосты барака. Для помощи к ней была приставлена немецкая уличная девка Пфани. После каждых родов из комнаты этих женщин до рожениц доносилось громкое бульканье и плеск воды. Вскоре после этого роженица могла увидеть тело своего ребенка, выброшенное из барака и разрываемое крысами.

В мае 1943 года положение некоторых детей изменилось. Голубоглазых и светловолосых детей отнимали у матерей и отправляли в Германию с целью денационализации. Пронзительный плач матерей провожал увозимых малышей. Пока ребенок оставался с матерью, само материнство было лучом надежды. Разлука была страшной.

Еврейских детей продолжали топить с безпощадной жестокостью. Не было речи о том, чтобы спрятать еврейского ребенка или скрыть его среди нееврейских детей. Клара и Пфани попеременно внимательно следили за еврейскими женщинами во время родов. Рожденного ребенка татуировали номером матери, топили в бочонке и выбрасывали из барака.

Судьба остальных детей была еще хуже: они умирали медленной голодной смертью. Их кожа становилась тонкой, словно пергаментной, сквозь нее просвечивали сухожилия, кровеносные сосуды и кости. Дольше всех держались за жизнь советские дети; из Советского Союза было около 50% узниц.

Среди многих пережитых там трагедий особенно живо запомнилась мне история женщины из Вильно, отправленной в Освенцим за помощь партизанам. Сразу после того, как она родила ребенка, кто-то из охраны выкрикнул ее номер (заключенных в лагере вызывали по номерам). Я пошла, чтобы объяснить ее ситуацию, но это не помогало, а только вызвало гнев. Я поняла, что ее вызывают в крематорий. Она завернула ребенка в грязную бумагу и прижала к груди… Ее губы беззвучно шевелились — видимо, она хотела спеть малышу песенку, как это иногда делали матери, напевая своим младенцам колыбельные, чтобы утешить их в мучительный холод и голод и смягчить их горькую долю. Но у этой женщины не было сил… она не могла издать ни звука — только большие слезы текли из-под век, стекали по ее необыкновенно бледным щекам, падая на головку маленького приговоренного. Что было более трагичным, трудно сказать — переживание смерти младенца, гибнущего на глазах матери, или смерть матери, в сознании которой остается ее живой ребенок, брошенный на произвол судьбы. Среди этих кошмарных воспоминаний в моем сознании мелькает одна мысль, один лейтмотив. Все дети родились живыми. Их целью была жизнь! Пережило лагерь едва ли тридцать из них. Несколько сотен детей было вывезено в Германию для денационализации, свыше 1500 были утоплены Кларой и Пфани, более 1000 детей умерло от голода и холода (эти приблизительные данные не включают период до конца апреля 1943 года).

У меня до сих пор не было возможности передать Службе Здоровья свой акушерский рапорт из Освенцима. Передаю его сейчас во имя тех, которые не могут ничего сказать миру о зле, причиненном им, во имя матери и ребенка.

Если в моем Отечестве, несмотря на печальный опыт войны, могут возникнуть тенденции, направленные против жизни, то — я надеюсь на голос всех акушеров, всех настоящих матерей и отцов, всех порядочных граждан в защиту жизни и прав ребенка.

В концентрационном лагере все дети — вопреки ожиданиям — рождались живыми, красивыми, пухленькими. Природа, противостоящая ненависти, сражалась за свои права упорно, находя неведомые жизненные резервы. Природа является учителем акушера. Он вместе с природой борется за жизнь и вместе с ней провозглашает прекраснейшую вещь на свете — улыбку ребенка.

Станислава Лещинска
польская акушерка, узница Освенцима

2 (5)

Любить, не видя

023 (1)Вы давно видели грудного ребенка? А сразу много грудных малышей? Вопрос на первый взгляд может показаться странным, а между тем, согласитесь, — на улицах, в парках вы скорее увидите тех, кто выгуливает собак, нежели тех, кто гуляет с детьми, особенно с грудными. Малышей на улицах становится все меньше и меньше… Как после войны, как после вифлеемской ночи. И вот, в больнице я увидела грудных детей! Сразу много крошечных человечков. Им повезло. Их не убили на войне, на которой убивают до рождения. Сегодня редко кому выпадает такое везение. На войне, как на войне. Эти малыши всматривались в жизнь такими пронзительными глазами, как люди, пережившие войну. Может, и их жизнь висела на волоске. Но они выжили. Их мамы и папы смотрели на них с восторгом и нежностью. Малыши были очаровательны. Безхитростная, беззубая улыбка, доверчивые глаза, беззащитное тельце, укутанное в мягкие, яркие одежды.

Беззащитность, доверчивость и очарование — главные средства защиты малыша в нашей нелегкой жизни. Но малыш не в состоянии продемонстрировать эти средства, свой арсенал защиты до рождения, пока его жизнь скрыта от посторонних глаз и даже от глаз родителей.

Малыши очаровательны с момента зачатия, но глазами этого не увидишь, поэтому они спрятаны под сердцем матери. Бог не нашел лучшего места для защиты хрупкой человеческой жизни. Но сегодня и это не спасает. Человек привыкает к смерти. Во все времена смерть была потрясением для человека, даже во время войн люди не могли привыкнуть к смерти.

Врачам хорошо известен посттравматический синдром, который возникает после встречи с насильственной смертью. Чтобы люди не страдали от таких синдромов, их постепенно приучают к естественности насильственной смерти.

Так по каплям дают яд, чтобы защитить организм от отравления. Так люди спокойно пьют чай перед телевизором, просматривая программу новостей, где непременно есть катастрофы, смерти, трагедии. Никто не встает, чтобы почтить память погибших.

Даже видимая смерть уже никого не потрясает. Что же говорить о смерти малыша, которого никто не видит. Смерть для него выбирают отец и мать, скорее всего добрые и порядочные люди, которые очень любят своих детей, но только тех, которых видят, которых выбрали, которым повезло, что их не убили до рождения.

Неужели человек не способен любить того, кого он не видит, даже если это собственное дитя?

2 (2)

Этаж старости

А этажом выше, в той же больнице, крики и стоны раздаются день и ночь. Одинокие, забытые, состарившиеся люди шевелят пересохшими губами, не в состоянии вымолвить короткого слова «пить». Иногда чужие люди замечают это безсильное шевеление и подают им воды.

Раздаются крики из какой-то палаты: «Люди, люди, кто-нибудь, помогите!»

Рядом со мной в палате — тяжело больная пожилая женщина. Этой женщине повезло. Ей не нужна моя помощь. Ей не нужен глоток воды из чужих рук. У нее пятеро детей и шесть внуков, зятья и невестки. У нее семья — ее крепость и защита. Ее ни на минуту не оставляют одну. Ни днем, ни ночью. Она лежала чистая, накормленная и обласканная. Любимая и нужная своей семье во всей своей безпомощности.

На соседней койке, с другой стороны от меня, тихо умирала милая, маленькая старушка, та самая, которая могла только едва шевелить пересохшими губами. К ней каждый день приходил ее единственный сын. Очень хороший, любящий сын. Он проводил с матерью несколько часов и уходил с глазами, исполненными боли и страдания. Он был один. Его некому было сменить. И когда он уходил, мать оставалась одна. И они оба страдали от своего одиночества.

По материалам диска «Уроки нравственности». Головцова «Начало начал. Жизнь – театр, но спектакли здесь без репетиций…»

Быть матерью