Метки

,

Стихотворение Ирины Самариной-Лабиринт

Знаешь Бог, гениальное – просто…
Ты старался добру научить…
Я читала Псалом девяностый,
Чтоб от злобы себя защитить…
Мне казалось, что я заражаюсь
Тем недугом, который вокруг.
Здесь о ненависть я спотыкаюсь…
Во врага превращается друг…

Только небо – спасительный остров…
Я в него погружаюсь на миг…
И читаю Псалом девяностый,
Чтоб спасти и себя, и других…
Голоса окружают в маршрутках,
В магазинах, и в парках, дворах,
Призывая к войне – это жутко.
Если так – человечеству крах…

Поднималось уставшее солнце
Над скоплением чёрствых сердец…
Я читала Псалом девяностый шептала «Спасибо, Отец,
Что даёшь испытаний немало
Только тем, кто способен пройти…
Нет, меня эта боль не сломала,
Лишь слегка надколола, прости…»

Всё же верю, что сердце проснётся
В ошалевших от злобы телах…
Я читала Псалом девяностый,
Побеждая обиды и страх.
Кто грешит больше всех, тот и судит,
Изменить всё стараясь других…
Как же можно помочь этим людям?
Нужно больше молиться о них.

Отец Павел. Рассказ

Господи, благослови!
— Мамка! Мам! Мамка!
— Что, сынок?
— Ты, что ли, помолилась уже?
— А что?
— Мамка, ляг со мной, а то мне грустно.
— Павлушка, не хитри, опять трусишь?
— Трушу.
— Сынок, ну чего ты, я же рядом. Вот дверь открыта даже, ты же видишь меня.
— Мамка, ляг. А?
— Павлушка, сына мой, ну когда ты перестанешь бояться? Ты же священником, сказал, станешь. Как покойников отпевать будешь? Я, что ли, с тобой буду ездить?
— А с батюшкой всегда певчие ездят.
— Да я к тому времени помру уже, Пашка, когда ты батюшкой станешь. — Мамка, ляг. А? Ма…
— Павлушка, горе ты мое, цветочек нежный. Двигайся, давай и засыпай скорей, а то мне гладить еще.
Отец Павел служил штатным священником в старом храме Рождества Богородицы провинциального городка на Волге. Семинарии он не оканчивал, так как в то время, когда он рукополагался, семинарий и не было. Жил один в маленьком родительском доме на краю города. После смерти матери прилепился он к храму, в который ходили вместе. Первое время своего одиночества приходил просто и сидел в церкви на лавочке перед иконами. Сидел и сидел молча. Через некоторое время окликнул священник:
— Ну, что ты сидишь тут без дела каждый Божий день? Возьми, помоги что…
— А что надо?
— Ну, пойди двор вымети, воды наноси, да на обед в трапезную заходи. Ну что сидишь-то?
Так Пашка стал работником храма. Сначала по хозяйству. Потом священник взял в алтарь помогать. Затем чтецом стал. Надумали рукоположить в диаконы, голосок несильный, но ровный, молитвенный и нотки слышит. Только вот незадача: женить до рукоположения нужно парня. А он девчат стесняется, прямо бежит от них. Застенчивость в нем такая крайняя, того гляди в обморок рухнет от стеснения. Ничего с этим сделать и не смогли. Рукоположили целибатом. Не монах, но и не женатый. Одиночество свое посвятил отец Павел храму. Дома только ночевал, да и то не всегда.
Часто прямо в пономарке на старом диванчике. Лежит в темноте, дверь в алтарь приоткрыта, на горнем месте лампада горит как одинокая красная звездочка. И будто мамка как в детстве стоит, вечерние молитвы шепотом читает. Свыкся он с одиночеством, перестал бояться, даже полюбил темноту эту и тишину. И покойников не боялся. Все само как-то прошло. Застенчивость только осталась сильная и страх перед грубостью людской. Пасовал в конфликтах, терялся, ответить не мог. Прихожане любили его за добрый нрав и безотказность. Целый день после службы тянули его в разные стороны. Каждый по своим требам. И как молодой был и постарше, и к пожилым уже бежит отец Павел со своим старым требным портфельчиком, переваливается, дышит тяжело. А люди вроде бы и любят его, да как-то не сочувствуют, все тянут в разные стороны, каждому он нужен. Так и пробежал отец Павел свою жизнь как-то незаметно и для себя и для начальства церковного. Настоятелем никогда не был, всё «вторым», «третьим». В 45 лет служения вспомнили — наградили крестом с украшениями, а он чуть не в обморок от стеснения: «Куда ж я с ним, с таким красивым? Дорогой, небось. Пусть лучше на престоле лежит, а я со своим старым, мне с ним сподручнее». Восемь настоятелей пережил отец Павел. Все подшучивали над ним, свои службы на него перекладывали. А он, может и обиделся бы, да как-то на ум не приходило. Вроде все хорошо. Нынешний настоятель отец Александр, образованный, с академией, интеллигентный. Молодой только. Сначала все посмеивался над стариком, над его неловкостью. И служит не так, и ведет себя не манерно, как крестьянин, ей Богу. А проповеди… так это не проповеди – фольклор дремучий какой-то.
— Отец Павел, Вы хоть слышали когда-нибудь о гомилетике? Науке о проповеди? Предложения строить нужно понимаете, и чтобы нить мысли проходила через все содержание. А Вы бахаете отдельными фразами, что на ум придет. Вы с вечера почитайте что-нибудь, подготовьтесь.
— Я с вечера засыпаю сразу, как до дома доберусь. Я ведь неученый, отец настоятель, Вы уж простите меня. Не сердитесь ради Христа. Не посылайте меня на проповедь эту, я лучше в алтаре что помогу.
— А я думаю: ленитесь Вы, отец Павел, поработать над собой. Труд нужен, понимаете, понуждение. А в Вас равнодушие какое-то. 45 лет служите, а слово эксопостиларий до сих пор выговорить не можете без ошибки. И еще, что это такое Иван Креститель? Какой он Вам Иван, он, что крестьянин Костромской, что ли? Иоанн нужно говорить. Отец Павел, ну не стыдно Вам?
— Простите меня, отец настоятель, я очень сожалею, что Вас так расстраиваю, не со зла я, простите. А можно мне побежать, там Мария клиросная просила меня мать больную особоровать, и отпевание еще, и дом посвятить.
— Особоровать, да? Посвятить? Посвятить можно свечкой под кроватью. Отец Павел, уйди с глаз моих, искушение ты для меня. Иди, свети бабкам своим, свет в окошке. Они уже по 8 раз свои халупы освящали. Им не освящение надо, тут уж соревнование какое-то: кто больше, а Вы им потакаете, провоцируете религиозные заблуждения. Отказать не можете. Я ж Вам говорил, соборуют один раз от одной болезни. Они соборуются уже чаще, чем причащаются. И Вы вот в этом участвуете.
— Отец настоятель, можно я побегу?
— Побеги, бегун, побеги! Ноги-то вот уже не носят, а все «побегу». Побеги.
Так они и жили. Молодой настоятель, хоть и сердился на отца Павла все время, но поссориться, по-настоящему не получалось. Уж очень старик был неконфликтный. Прямо до застенчивости мирный. Весна в этом году задалась такая дружная, теплая.
Пасха хоть и была ранней, но к Страстной снега уже не осталось. Лишь кое-где в перелесках оставались последние серые сугробы. По парившей под ярким солнцем земле важно выхаживали прилетевшие уже грачи. В свежем, влажном весеннем воздухе витало уже что-то неуловимое пасхальное. И хотя в храмах все было еще в черном постовом облачении, в грустные нотки Страстной седмицы уже проникали предпасхальные ощущения. В Великую пятницу, отслужив с утра Царские часы, отец настоятель озаботился подготовкой храма к выносу Плащаницы. Клиросные проводили спевку, работницы храма скоблили вокруг подсвечников, мыли пол, натирали стекла у икон.
— Цветы привезли, цветы к Плащанице где? Пора уже приехать бы. Матушка, ну где же Вы? В 2 часа вынос. Я жду, — отец Александр нервно ходил по храму, разговаривая по телефону.
— Отец настоятель, разрешите обратиться, – отец Павел обнимал свой старый требный портфель без ручки и смотрел в пол.
— Что Вам, батюшка? Что еще? — Я хотел вот добежать тут недалеко, у Антонины просфорницы кума там, у ейного мужа «рожа» на ноге приключилась. В аккурат под Страстную. Я хотел добежать, просили они. Он не церковный, но человек хороший, слесарил всю жизнь в Депо в нашем. И вот «рожа» в аккурат под Страстную. Это Антонины просфорницы нашей кума, муж ее, стало быть, Петр. Страдает, а человек хороший, но в церковь не ходит, а тут согласился. Я хотел добежать. До выноса Плащаницы обернусь в аккурат. Позвольте, отец настоятель, добежать.
— Тра-та-та-та-та! Вы что тут тарахтите? Я с ума с Вами сойду! Антонины просфорницы кума… ее муж какой-то… Вы, что тут родословную мне рассказываете? Еще детей и внуков прилепите. Я уже понял, что Вам опять добежать куда-то надо, несет Вас. А сегодня пятница страстная, Вы помните, отец Павел? Вынос Плащаницы в 2 часа, Господа нашего Иисуса Христа. Для Вас это не событие? Как?
— Так я же обернусь, 3 часа еще до двух-то. Я ведь скоро: туда и обратно. Разрешите добежать до Петра, слесарь он в Депо нашем… «рожа» приключилась… я скоро…
— Добеги, Павел, до Петра, добеги, а коли не добежишь обратно к выносу Плащаницы, я на тебя рапорт архиерею напишу, и побежишь ты, дорогой наш, бегун на покой за штат. А там бегай куда хочешь, куда глаза глядят. Я ж на тебя положиться не могу, ты все время куда-то бежишь. Беги, бегун, время пошло.
Отец Павел возвращался с приятным чувством выполненного долга. Он все успел: и облегчить страдания больного человека, и склонить сердце его своей любовью и простотой к размышлению о смысле жизни, о Боге. У него как-то все это происходило само собой. Вроде бы и не скажет ничего сверхъестественного, все просто, но как-то убедительно, будто иначе и нельзя. Согретое сердце лепится само собой, податливо, послушно. А согреть отец Павел мог даже без слов. Он любил человека просто, искренне, даже того, кого видел первый раз в жизни. Почему любил? За что? Он и сам не знал. Просто любил и все. Не задумываясь. Болящий слесарь депо Петр, муж кумы просфорницы Антонины, пообещал побывать в храме на Пасху, коли его сын довезет на своей машине. Отец Павел бежал напрямик задними дворами, через поле мимо кладбища, чтобы поспеть к выносу Плащаницы в храм. Огибая кладбище отец Павел, задыхаясь, стал то ли молиться, то ли говорить с покойными как с живыми:
— Добрый день, покойнички! С весной вас, дорогие мои, со Страстной седмицей! Заждались Христа, небось, когда придет и освободит вас от плена смерти. Уже идет Он на заклание, на поругание, на Крест свой, чтобы умереть так же, как и вы, и пойти за вами в ад. Там обнимет Он вас всех пронзенными своими руками, всех-всех прижмет к своей груди и скажет диаволу: «Я забираю их всех, не твои они». И заберет вас всех на небо, к Себе в Рай. Туда, где несть болезнь, ни печаль, ни вздыхание, но жизнь радостная. Светлая, хорошая там жизнь, дорогие мои. Очень хорошая. Подождите, мои хорошие, еще чуть-чуть, я вот добегу на вынос Плащаницы и расскажу о вас всех Христу распятому. Бегу я, отец Александр, уже скоро буду, дорогой мой собрат, отец настоятель. Отец Павел выбежал на полянку у молодого осинника, прямо на краю городского кладбища. Выбежал и остановился.
— Опа! Поп, – на него смотрели соловые глаза молодых людей, уныло скучающих на пригретой солнцем прошлогодней траве. На целлофановом пакете стояла открытая консерва, поломанный хлеб, разовые стаканчики и две пустые бутылки из-под водки. Выпивка закончилась, а веселье не наступало. Полупьяные ребята скучали и злились.
— Во, поп. Поп, ты откуда взялся как из-под земли. Из могилы, что ли, вылез? Отец Павел увидев нетрезвых ребят, попытался тут же уйти.
— Ты куда, слуга народа, бежишь от народа?
— Ты че, поп, от людей бежишь? Ты нас не любишь, что ли?
— А может он нам кагору принес поповского для причастия?
У отца Павла действительно в сумке была бутылка кагора. Кума просфорницы передала в храм на Пасху на Литургию и записки о себе и болящем Петре.
— Че, поп, правда, принес согреть наши души? Не, че молчишь, говори.
Отец Павел смутился от неожиданности и от грубого. Он стоял, прижав старый портфель к груди, и не дышал. — Дай сюда, я посмотрю. Попы они ведь всегда при кагоре. – парень грубо вырвал у священника старый портфель. – Пацаны, да он точно кагору нам принес! Во, чудотворец! Ты откуда узнал, что у нас кончилось? Красавец!
— Мальчики, если хотите, заберите вино, портфель только отдайте.
— «Мальчики»! Ха! Это он кому? Нам, что ли, пацаны? — «Мальчики, если хотите, заберите», да забрали уже, забудь. На свой портфель и вали отсюда. – парень грубо сунул открытый портфель отцу Павлу.
Батюшка прижал портфель к груди, повернулся, чтобы уйти, но пошел не в ту сторону. Остановился, повернулся опять, пошел в нужном направлении.
— Поп, ты че, закружился, что ли? Да он пьяный! Поп, ты че, пьяный, что ли? Слушай, давай сюда с нами посидишь, пьяные разговоры поговорим. Вы же попы поговорить специалисты. Садись, сказал сюда! Давай, тебе говорю!
— Ребята, мне идти нужно. Я должен на вынос Плащаницы успеть.
— На какой вынос?
— Сегодня пятница страстная. Сегодня Христа распяли, потом с Креста сняли, в плащаницу завернули, хоронили потом. Мне нужно бежать, ребята. Я пойду, а вы отдыхайте тут. А я пойду, ладно?
— Никуда ты не пойдешь. Нам уже интересно, че там было в пятницу?
— Христа первосвященники предали и распяли.
— Кто такие — первосвященники?
— Да это попы жидовские.
— Че, серьезно? Во, попы, что 2 тысячи лет назад так и сейчас уроды, блин.
— Вы че, отец, Христа предали-то? Он че вам сделал? Больных исцелял, нищих кормил, в тюрьму ходил. А вы че, а?
— Ребята, так это же иудейские первосвященники были. Давно это было.
— Ну да, давно это было, а вы теперь же не такие, вы хорошие, исправились вы, да? – глаза парня стали злыми, кулаки стиснулись. – А по мне вы что тогда, что сейчас – одно отродье. Вы же лицемеры. Поп, вот скажи мне. В глаза смотри! – парень пьяно таращился в упор на отца Павла. Батюшка опустил глаза.
— В глаза народу смотреть-то стыдно! А надо. Отвечать-то надо. Иди сюда, поп, судить тебя будем.
— Ребята, отпустите, пожалуйста, меня, мне нужно бежать.
— От правосудия не убежишь! Встань здесь. – парень схватил батюшку за шиворот, поволок к осине. – Давай, поп, говори, че там по сценарию, как там было? За что попы еврейские Христа возненавидели?
Отец Павел понял, что не уйти ему. Он как будто смирился со своим положением, перестал вырываться и стал отвечать на вопросы.
— Я думаю, они позавидовали Ему.
— И че вы Ему позавидовали? Что народ не за вами, а за Ним пошел, что ли? Ну, так вы ведите себя как Он и за вами пойдут. Правильно я говорю? Нет? Только ведь как Он — трудно, вот как Он — бескорыстно, честно и чтобы всех любить. Даже разбойников. Ну, че, поп, любишь ты нас? Нет? Говори, давай!
Отец Павел поднял глаза на пьяных ребят:
— Так как же, люблю, вы же неплохие ребята, выпили просто.
— Неплохие? А если бы были плохие?
— Как это?
— А вот так. Любишь ты меня, а если я тебе щас в рыло дам? Ты так же меня любить будешь? Ну, че молчишь? Трудно, как Христос, да? Болтать вы мастера, лицемеры, а че учишь тому, че сам не умеешь? Бабок дурите, чтоб вам свои пенсии приносили, а вы их в брюхо свое поповское складываете бездонное.
Отец Павел поднял глаза, стал как-то отстраненно смотреть по сторонам.
— Че, поп, смотришь, как сбежать отсюда? Нет, тебе теперь суд. Ты ведь, говоришь, что нужно жить, как Христос жил. Ну, так давай, по полной, и суд и унижение и распятие, а ты нас люби. Господи, прости им, не ведают что творят! Так ведь, поп, а? Тащи его, пацаны, вон к тому кресту.
Посреди кладбища стоял большой дубовый крест. Крики ребят спугнули черного грача наблюдавшего с перекладины за происходящим.
— Ребята, нельзя в это играть, это же не шутки. – отец Павел судорожно смотрел то на одного, то на другого ища сочувствия.
— Ты че, поп, кто здесь играет? Играли мы лет 10 назад, а щас мы уже водку пьем и все по-настоящему. Ты видно не поймешь никак. Чтоб убедительней было, я вот так сделаю. – парень наотмашь ударил отца Павла в лицо кулаком. Вспыхнул свет, потом темнота, шум, голоса вдалеке.
Отец Павел открыл глаза: маленький рыжий муравей полз по травинке прямо перед глазами старика. Пьяные парни открывали кагор, пили из горлышка, безумно смеялись как-то по-звериному жутко.
— Ты не помер там, Царь Иудейский? Ну, вставай, давай. Отца Павла подняли, в бороде смоченной кровью запуталась сухая трава. Скуфья упала, редкие седые волосы шевелил весенний ветер.
— Ну, че, поп, кайся давай.
— В чем?
— В наркоторговле. Почем опиум для народа? Сволочь. Дурите народ церковники, наживаетесь на чужом горе. Учите, чтоб вам в церковь деньги свои несли, а сами потом на эти деньги жируете. На мерседесах ездите, в золоте все, жрете от пуза. Че смотришь на меня? Еще хочешь, морда твоя наглая? – парень замахнулся, отец Павел закрыл глаза, съежился.
– Трусишь, поп?
— Трушу, сынок. – отец Павел отвечал как-то наивно по-детски. – Трушу. Вытер рукавом подрясника кровь с бороды, смотрел с удивлением на красную полосу на ткани.
— И че ты можешь сказать в свое оправдание?
— Ничего сынок. Ничего человек не может сказать в свое оправдание, если Бог его не оправдает через результат жизни его.
— Мы твой результат теперь. Понял? Привязывай его, пацаны, к кресту проволокой вон той. Ну, че, сам пойдешь или за шиворот тащить?
В отце Павле происходила какая то необъяснимая перемена. Все тело переполнялось приятной теплотой, в сердце наступил мир и тишина. Страх стал тускнеть и уходить на второй план.
— Я пойду сам. Я пойду, пойду.
Он встал к кресту спиной и раскинул руки.
— Ты че, гордый такой стал, как победитель? Крути, пацаны проволоку потуже, чтоб ощутил, как на кресте висят. Проволока впилась в запястья, кожа надулась, пальцы посинели.
— Вот так как-то, поп, ну скажи: любишь нас теперь?

— Мамка, а Христу страшно было, когда Его распинали? — Страшно сынок, ведь там все было по-настоящему, очень страшно.
— Как же Он терпел, мам? Я бы не смог. Испугался бы.
— Вот так, терпел, и страшно, и больно было очень Ему. Почти невыносимо. Он даже закричал там: «Боже мой, Боже мой, почему ты меня оставил?»
— Жалко Его мам, до слез прямо жалко. А я бы не смог.

— А че, ты, поп, вдруг глаза не прячешь? То в землю смотрел, а щас в упор прямо. Че с тобой, страх потерял? Так я тебе сейчас ножом ухо отрежу. Не боишься, нет? Отец Павел смотрел куда то за горизонт далеко, его здесь не было. Все происходящее происходило как будто не с ним, как в кино. Он смотрел пристально, не мигая, сосредоточенно. Потом как бы вернулся умом на землю посмотрел отрешенно на руки привязанные ко кресту. На одну, на другую, обвел ребят на поляне взглядом и произнес как-то из груди надрывно: «Господи, Господи мой!» – глаза его наполнились влагой и слезы потекли по старческим щекам – «Господи Иисусе Сладчайший…».
— Че, поп, зарыдал, страшно тебе, больно?
— … не ведают, что творят. Что ты, сынок, я плачу от умиления. Ведь умираю как мой Христос. Честь, ведь, какая! Господи, недостоин ведь я, грешен. Господи! Парня перекосило от злобы:
— Как Христос, говоришь? Честь тебе? Не дождешься! Умри по-другому. – он размахнулся и со злостью ударил старика ножом в правый бок под ребро.

«Един от воин копием ребро Его прободе и абие изыде кровь и вода.»
Отец Павел вскрикнул, голова его упала на грудь, тело обвисло на привязанных проволокой руках.

Где-то далеко прогромыхал первый весенний гром. На землю упали редкие крупные капли. Больше и больше приглаживая седые волосы и стекая по бороде на грудь, на землю яркими рубиновыми каплями. Справа у креста стояла покойная мать отца Павла в белом платке. Она с улыбкой что-то говорила сыну. Говорила и говорила и улыбалась ему как в детстве.
В храме отошла служба Великой пятницы. Плащаница украшенная цветами лежала на столе в центре храма. Народ еще шел к ней на поклонение.
— Отец Александр, ну не расстраивайтесь Вы так. Обернется он, куда он денется. – настоятеля утешала пожилая регентша. – Поберегите себя, ну не расстраивайтесь, на Вас лица же нет.
— Маргарита Петровна, сегодня пятница Великая, вынос Плащаницы, между прочим отслужили только, а ему дела нет до наших обще-церковных дел. У него только свое. Эгоизм это, понимаете, эгоизм. Я никогда не смогу этого понять. Все, хватит, сил мох нет.
С шумом распахнулась дверь, в храм влетел чужой незнакомый мальчишка весь взъерошенный. Задыхаясь, с порога стал кричать:
— Там на кладбище… я гулял с собакой… мы вдвоем были на кладбище… крест там и он на кресте один висит там… На кладбище это все мы гуляли, а он висит там один.
— Тра-та-та-та-та! Ты чего тарахтишь тут? Кто там висит? Сил моих нет. Что ты кричишь? – отец Александр схватил пацана за плечи и стал истерично трясти – кто там висит? Час от часу не легче.
— Да поп ваш старый висит, убитый на кресте, я же говорю вам… мы гуляли там, а он висит, один и никого нет. А я сразу сюда побежал.
В храме повисла гробовая тишина. Отец Александр замер как парализованный на несколько секунд. Потом рванулся к алтарю, остановился, повернул ко входу и с шумом выбежал из храма. Дверь хлопнула и как будто разбудила остальных людей стоящих в храме. Народ бежал на кладбище. В центре, у большого креста, стоял настоятель отец Александр. Он смотрел на отца Павла своего дорогого собрата, которого еще 15 минут назад он готов был разорвать от злости, и которого сейчас так сильно любил. Священник опустился на колени, сказал шепотом: «Свершилось», обхватил голову руками и горько заплакал. Холодный весенний дождь хлестал его по спине. Отец Александр стоял на коленях, в луже, ничего не понимая и не ощущая. Люди снимали отца Павла с креста, положили его на пальто. Кто-то говорил, что нужно дождаться милицию, оставить все как есть. Регентша Маргарита Петровна ходила как полоумная от одного человека к другому и говорила:
— Нужно спешить, на Пасху хоронить нельзя: праздник большой. Нельзя хоронить, поэтому нужно спешить. Завтра бы уж успеть с похоронами. Эти слова вывели из оцепенения отца Александра.
— Нельзя на Пасху, говорите, праздник, поторопиться?! Это иудеям нельзя, у нас все по-другому. На Пасху будем хоронить. Вот так я вам скажу, дорогие братья и сестры. На Пасху!
В сумеречном храме горели лишь лампады. Народу стояло не протолкнуться, но тишина была гробовая. Колокол ударил 12 раз, из алтаря послышалось одинокое тихое пение отца Александра: «Воскресение Твое, Христе Спасе…», потом в алтаре зажегся свет и открылась завеса, отец настоятель запел громче и торжественней. При третьем пении в храме вспыхнуло все освещение, открылись царские врата, священник шагнул в пространство храма и в полную мощь своих легких запел Пасхальный мотив: «Воскресение Твое Христе Спасе ангели поют на небеси…». В центре храма народ поднял на руки красный бархатный гроб с телом отца Павла. Мужчины на вытянутых руках стали передавать его к выходу, каждому хотелось понести гроб. Сверху, с клироса, создавалось впечатление, что отец Павел поплыл над людской массой. «Воскресение Твое Христе Спасе…» — так торжественно и величаво никогда здесь не звучал этот священный гимн.
Народная река со свечами в руках три раза обнесла гроб с телом усопшего вокруг храма и остановилась у алтарной стены на краю свежей могилы. Как все было дальше, отец Александр помнит плохо. Помнит, что кричал «Христос Воскресе!» и сам себе отвечал «Воистину». Потом он горько плакал, но не по отцу Павлу, он плакал о себе, вспоминая, как бывал груб со стариком и невежлив. И наконец, понемногу затих, повторяя себе под нос: — Как хорошо, Господи, как торжественно, правильно все, ведь это ж честь какая. Христос Воскресе, батюшка, отец Павел, Христос Воскресе!

Рано утром солнышко осветило свежую могилку у алтаря храма, на которой веселые воробьи клевали пасхальный кулич. Ощущения смерти не было, была тихая радость. ХРИСТОС ВОСКРЕСЕ!

Воскресение Христа — пустая Гробница

Из жизни старца Паисия

Было лето. Жара. В комнату залетела муха. Стала кружить, назойливая! Она летала над нами, мы ее прогоняли. Потом она садилась на нос святого (Святогорца), и он ничего не делал. Садилась ему на бровь, и он ничего не делал. Потом она прилетала к нам, и мы ее отфутболивали, махая руками и ногами.

Старец Паисий тогда вдруг и спрашивает нас:
– Она вам что, мешает?
Мы предложили:
– Может быть, ее выгнать?
Он говорит:
– Выйди по милости Божией, благословенная муха.
И муха улетела.

Мы несколько ошарашенно спрашиваем:
– Как же муха-то улетела, старец? Как это произошло?!
– Если вы полюбите природу: животных, рыбок, птиц, насекомых – то и они полюбят вас, – ответил он.

А около месяца назад я услышал историю от отца Христодула из монастыря Кутлумуш. Несколько человек было в келье у старца Паисия, и в это время туда залетела пчела. Она надоела сидевшим там, и один из них стал бить ее бумагами, которые были у него в руках.

Старец Паисий посмотрел и ничего не сказал.
Через некоторое время пчела снова прилетела, и этот человек с бумагами снова воспользовался ими.

Тогда старец повернулся и говорит:
– А ты знаком с этой пчелой?
Тот отвечает:
– Нет, я не знаком. А что вы имеете в виду?
– Давай я вас познакомлю, – и продолжает. – Эта пчела долго жить не будет: только около 60 дней. И за эти 60 дней она сделает много добрых дел. Она очень много и честно работает. Она летает по цветам: слева, справа. Никогда не летает в грязные места. Помогает опыляться деревьям, чтобы на них произрастали плоды, для того чтобы мы ими питались. Она прилетела с очень добрыми намерениями. Знаете, зачем она прилетела? Потому что у нас здесь стоит лукум, он сладкий – посыпан сахарной пудрой. Она и прилетела взять немного этой сладкой пыли. Давай я тебе покажу.

Старец Паисий берет лукум и кладет его себе на ладонь…
– Смотри, сейчас она сюда прилетит.
И действительно, через некоторое время прилетела пчела. Села прямо на руку старца и стала старательно собирать сахарную пудру на задние лапки.

Старец осторожно повернул голову и спрашивает:
– И вот сейчас ее прикажешь прогнать?
Обличенный человек ответил:
– Делайте, как считаете нужным…
– Вместо того чтобы ее прогнать, я помогу ей улететь.

Тогда он открывает окно, переворачивает руку, сахар падает вниз, и пчелка улетает.
– Это и есть способ показать человеку, от которого мы хотим избавиться, что ему надо уйти. Все должно происходить вежливо и с добрым сердцем.
– Что ты понял? – спросил святой у того человека с бумагами.
И ему пришлось самому себе признаться, что единственное, что увидел он в этой пчеле, так это то, что она прилетела его укусить. В то время как старец Паисий увидел в ней все остальное, кроме этого.

Митрополит Месогейский и Лавреотикийский Николай